Кот со сломанным хвостиком.
Жили - были на свете муж, жена и кот со сломанным хвостиком.
Муж и жена похожи друг на друга – оба длинноволосые и длиннорукие, какие-то не совсем складные, в очках, чуть –чуть сгорбленные. Впрочем, когда они идут, быстро размахивая руками, этот деффект становится незаметен.
Через весь правый бок кота длинный белый шрам, шерсть на этом месте так и не выросла, с тех пор как доктор зашил ему рану, хоть то были и человеческие нитки. Кончик хвоста у кота сломан, и похож немного на петельку. Только в холодной заснеженной стране кот оброс подшёрстком и пухом которые скрыли изьян, на своей же родине – в песках пустыни, кот ходил с заметно изуродованным хвостиком. На животе у него, внизу, поближе к задним лапкам, весёлая белая полоса победной английской буквой v. В остальном же он весь чёрный – от кончика носа и тонких усов до кончиков длинных лап, с мягкими тёплыми подушечками. У этого кота длинные девичьи, чуть загнутые ресницы. И глаза – зелёные как крыжовинки, сквозь которые светит рассветно-закатное солнце. Они посажены чуть ближе к носу чем у обычных котов, что придаёт их хозяину невероятно упрямое выражение.
Жили они счастливо в домике с резной дверью и маленьким садом. Кот гулял во дворе, наполненном птичьими криками и валялся в сухой листве. Муж кормил его хлебом и огурцами, а жена любила спать, забравшись под одеяло с котом в обнимку.
По вечерам они втроём усаживались с ногами на мягкий старый диван и смотрели мультики. Кот старался укладываться одновременно на обоих хозяевах, чтобы никого не обидеть, и чтобы оба они могли чувствовать мягкое шелковистое, с каждым годом тяжелеющее тельце. Если было холодно – они укрывались одеялом и открывали дверь во двор, тихо слушая шум дождя. Если было жарко – закрывали окна и включали кондиционер.
По утрам кот долго мурлыкал, уговаривая хозяев не вставать в такую рань. Иногда это срабатывало и они все трое спали до обеда, иногда же суровая необходимость была сильнее переливчатых и хрустких уговоров, и, когда кот понимал, что подъем неизбежен, он бежал впереди всех, но не к холодильнику, как обычно, а к двери во двор. Ещё сонный, всклокоченный и лохматый после ночи муж надевал на него жёлтый ошейник с маленькими чёрными собачками, и большими цифрами телефона владельца, на случай, если кот потеряется, и выпускал его гулять, приоткрывая входную дверь на маленькую щёлку, так как одеться после сна он ещё не успевал.
Но вот однажды кот со сломанным хвостиком пришёл с прогулки раньше обычного, еле открыл резную дверь и упал в судорогах. Больше он на улице не гулял. А через 6 дней умер. Кто-то дал ему яд...
Муж взял большую, ржавую и грязную соседскую лопату, завернул окаменевший труп в свежепостиранное, еще пахнущее солнцем и ветром покрывальце, кот со сломанным хвостиком так любил валяться на нём, рыжий пух материи оттенял черные бока, освещенные солнцем. Кот тогда вытягивал длинные тонкие, словно точёные лапы и мурлыкал сам себе. Теперь же одеревеневшие лапы не гнулись, и больших услилий стоило положить труп в картонный кошачий домик. Ещё неделю назад кот воевал с мужем из-за этого сооружения, обдирая картонные бока, и требуя построить ему новый.
Они понесли гроб на взморье. Всего двое их было в похоронной процессии. Муж и жена. Чёрное жаркое небо висело над ними, мимо мчались пустоглазые машины, асфальт и бетон домов выпускали дневной жар. Гроб вскоре положили на магазинную тележку для покупок, гулко громыхающую железной цепью перерезанного замка.
Глухо стучала лопата о песок, и ещё глуше – песок о крышку картоного гроба. Они постояли ещё немножко, едва освещаемые холодными, тусклыми фонарями и тихо побрели домой, а кот со сломанным хвостиком навсегда остался там.
Почти три с половиной года назад где-то в этих же песках он появился на свет. А потом, 2-3 месяца спустя побежал по каменистому берегу ночного моря за двумя людьми – мужчиной и женщиной. Его мать, худая усталая кошка какое-то время ещё следовала за ним, а потом бросила, решив, верно, предоставить его судьбе. Маленький странный котёнок со сломанным хвостиком и огромными в полголовы ушами сам пошёл к мужчине на руки. Когда они выбрались с бетонной набережной муж опустил его на песок пустыря – предлагая уйти, но котёнок остался.
Дикому коту трудно привыкать к человеческому жилью. Сначало он забирался в полки шкафа, набитые книгами, лишние он выкидывал, потом неизменно какал на самой серидине красивого жёлто-коричневого одеяла, так что усталая жена, приходя с работы, начинала тихо плакать, и рассерженный муж кричал: «Хочешь я сейчас же убью его?» Но это было уже невозможно, маленький котик слишком далеко забрался в их жизнь. Когда он загрустил и перестал есть, муж ходил чернее тучи, похоронным голосом говоря, что все его животные умирают, а жена, пугаясь как за кота так и за мужа, принялась отпаивать дикое животное углём, и потом у всех троих был праздник, когда кот заинтересовался жаренной курицей. Любимое лакомство жены стало лучшим подарком для него.
Постепенно кот освоился с причудами людей, с первого взгляда доверяя пропахшему марихуаной раздолбаю дизайнеру, и в ужасе шарахаясь от серьезной завучи, матери детей. Он оценивал гостей по какой-то своей собственной, внутренней шкале, в целом же относясь к ним довольно терпимо.
Вскоре кот полюбил сидеть на балконе, а иногда высовывал мордочку к соседям – проверить,что происходит. Как-то раз муж с женой пришли с работы поздно ночью, а кота нет нигде. Муж сразу заволновался, но усталая жена проворчала только – «не денется никуда твой кот, ночью вылезет», однако ночью он не вылез. Сквозь хрупкий утренний сон муж услышал тихий писк во дворе, и кинулсяна помощь. Узкое пространство между стеной дома и забором принадлежало дворнику, дверь оказалась запертой на ключ, и муж полез туда через забор, чем потряс до глубины души работяг индусов, вереницей синих комбинезонов следующих на стройку. После этого случая на всех стенах коридоров дома было развешано объявление: «нашедшему маленького, чёрного котёнка вернуть хозяевам и получить вознагражление».
Муж и жена работали с утра до ночи, и кот частенько сидел один, развлекая себя тем, что раскидывал по комнате большие плюшевые игрушки,в неимоверных количествах копившиеся в этом странном доме. Вскоре впрочем, для людей наступили тяжёлые времена, их выселили из квартиры, и тогда пришла очередь кота проявлять терпение и мужество, что он великодушно и делал. Где только они не жили в тот последний месяц – и на квартире у друзей – маленькой комнатке 5 на 5, заваленной мебелью, и вещами четверых взрослых людей, в каком-то офисе, давая взятку дворнику, чтобы он их не выдал – в той стране ночёвка в офисе строжайше запрещалась.
В этой комнатке у друзей уже не было большого балкона – только маленькая полоска бетона под окном, кот часто высовывал туда мордочку и задумчиво наблюдал над вереницами машин, бредущими нагруженными людьми, стайками бумажек, раскиданными ветром, укутаными мужчинами в юбках, бредущими в мечеть. По вечерам друзья курили кальян и старались допить неимоверный запас вин, привезённый мужем с женой из путешествия на один средиземноморский остров. Барахла было так много, что десяток бутылок уже никак бы не поместился в багаж. Супругам почему-то хотелось забрать с собой всё – и гнутые подсвечники на тонких ножках, и маленькие ложки, с деревянной ручкой, большие жёлтые тарелки, с аритмичными синими цветами по краям, и пёстрые коврики, и плюшевые игрушки...
Самое главное, конечно же, было забрать с собой кота, поэтому муж начал оформлять ему загранпаспорт - они с женой возвращались на свою дикую и холодную родину. В этой предотъездной суматохе кот и попал под стоящую на стоянке машину, и распорол свой бок. Последние дни перед самолётом кот ходил как инопланетянин с широкой белой трубой на голове, предстерегающей его от разлизывания свежих швов.
В офисе же они вообще спали на полу под столом, и кот приходил к ним, забирался под деяло и мурлыкал, наполняя домашним уютным звуком офисную тишину.
Нельзя сказать, чтобы это возвращение было таким уж радостным, и кот очень старался как можно меньше их огорчать. Он стоически перенёс перелёт, и даже не вылез из клетки, потерявшей при переноске дверь. Жену тогда, как впрочем и аэропортовского работника чуть удар не хватил. И так же мужественно ехал кот ночь и день на поезде, а потом встретился с двумя домашними котами, ожидавшими хозяев на родине. Проблема была, пожалуй, только в том, что родившийся в пустыне чёрный красавец не имел подшёрстка и оттого всё время мёрз в варварских условиях страны в которую все они переехали. Оттого он зарывался днём в одежду мужа, а по ночам забирался к ним в постель, уютно свернувшись тёплым калачиком под боком.
Ещё в той стране кот всё время удивлялся. Зелёной траве на даче, которая скрывала его с головой, холодной росе по утру, вечернему мокрому ветру, маленьким юрким мышам и огромным зелёным лягушкам. У него такой тогда становился растерянный вид, что один из домашних котов сжалился над ним и стал, как котёнка, учить его охоте. Из этого, впрочем, ничего не вышло. То ли кот придерживался индуисских возрений и не убивал живых тварей вообще, то ли их скорость намного превосходила скорость пустынных собратий. Зато он полюбил резвиться и скакать в высокой траве, хотя ему не всегда хватало опыта расчитать, когда трава сухая, а потому иногда он выскакивал из прерий осоки мокрый с головы до пят как водяная крыса.
К переменам жилья кот научился относится стоически, только за то лето он вместе с хозяевами, никак не могшими найти приюта на суровой родине, 5 раз поменял место жительства. Единственное, что кот переносил плохо – это отсутствие хозяев, особенно мужа. Оказавшись один в незнакомом месте он тут же начинал блевать, и попытки пристроить его на время были оставлены. Иногда, особенно на лоне дикой природы, в деревне, он перебарщивал с этим своим бдительным присмотром за хозяевами, заражая своим беспокойством и степенных домашних котов. Тогда все трое они собирались по сторонам дороги, далеко от дома, и горько плакали, пока муж и жена не возвращались. Зато тогда сколько ж было радости! Все три животных принимались носиться по длинной, развороченной тракоторами дороге, делая невероятные сальто в воздухе, в безудержной и веселой чехарде стремглав долетая до калитки.
На этом диком приволье питомцы, естественно, нахватались блох, и тут опять обнаружилось одно весьма проблематичное свойство привезённого красавца. Когда всех животных залили специальным, достаточно варварским лекарством, котик со сломанным хвростиком запросто смог облизать свою макушку, просто стянув шкурку, как шарпей. Медикамент предназначался для насекомых, но не для млекопитающих, и кот с диким криком забрался на антресоли, и оттуда всю ночь, как брансбойт, заливал дом слюной и пеной. Утром же начался новый день, усталые хояева пошли на работу, а притихший кот забрался спать.
Потом странные хозяева опять вернулись на родину кота, в пески. В огромной коммунальной квартире коту только иногда удавалось носиться по коридору, сбивая на своём пути соседские тапки и башмаки, в остальное же время он сидел на окне, наблюдая как правоверные мусульмане собираются на молитву.
Когда они переехали в домик с садом и резными дверями кот был по настоящему счастлив. Он так любил валяться в опавших сухих и хрустящих листьях двора, а потом долго лежать на мраморных, нагретых солнцем ступеньках крыльца. Когда становилось слишком жарко, он заявлялся в дом, по хозяйски распахивая лапой дверь. Жена часто ворчала на него, когда он пыльный, с приставшими к шкуре жёлтыми листьями разваливался на диване, но по вечерам она ждала когда он прийдёт ей помурлыкать. Это занятие кот очень любил, и потом жена с удивлением рассказывала своим студентам о тайнах мироздания, например о том, что до сих пор ни один учёный не знает как мурлыкает кошка. И чем. Ничего специфического в её строении нет, но вот мурлыкать умеет только она.
Они все втроём так любили долгое утренне пробуждение, и комнату, наполненную солнцем, и сад, в котором поют птицы, и неспешные завтраки, и вкусные ужины, и встречи после работы. Кот всегда встречал их по вечерам, либо сидя во дворе у ворот, либо на высоком белом заборе, чтобы издалека видеть пришедших. Он и в последние свои дни, уже пошатываясь от слабости выходил встречать их к двери. А теперь кота со сломанным хвостиком больше нет.
Мужество.
Он лежит на диване, завёрнутый в плед (врач велел его согревать), уже окоченевший и смотрит невидящим взглядом. В его зелёных остановившихся теперь глазах отражаются резные двери, картины и фотографии на стенах, тёплый свет торшеров, дверь, ведущая в никуда, в ней когда-то сделали книжные полки, теперь они заставлены плотно-плотно, а по углам жилища опять шкафы и книги, полочки, этажерки, забитые до отказа бумагой, всяким нелепым хламом. Но глаза не мигают, безучастно отражая весь этот когда-то любимый мир. Несколько дней назад, уже больной, он приполз ко мне утром, рано-рано – на рассвете, было ещё сумеречно, первые лучи только-только начали пробиваться через занавеску, и я вдруг так ясно услышала – как же не хочется ему умирать! Сквозь сон так бывает – иногда легко слышишь мысли другого, так остро я вдруг почувствовала – как любит он эти рассветы, и птичий посвист, и солнце сквозь зелень длиных листов, и запах опавшей листвы, и только что распустившегося жасмина, и благодарные песни живых существ, радующихся новому дню.
Солнце уже начало освещать буйную зелень манговых деревьев, птицы пели вовсю, как же ему хотелось ещё раз пробежаться по двору, чувствуя под ногами тепло нагревшихся плит, вдыхая утренний запах пыли, и просыпающегося неба. Но он и ходил-то тогда уже с трудом, и в сад больше не выползал.
Мы каждый день ездили с ним к врачам. Стерильное железо столов, запах новых резиновых перчаток и ощущение полной своей беспомощности. Он казался особенно маленьким, худым и несчастным в огромных врачебных кабинетах. Жизнь учила меня не сдаваться, я и тут не сдавалась, до последнего, но видимо было слишком поздно. Мы не успели принять меры, упустили первые часы, а потом все усилия были уже напрасны, вместо пользы они доставляли только лишние муки умирающему.
Меня всегда удивляло его мужество и благородство, особенно по отношению ко мне. Он всегда жалел меня, и старался как можно меньше причинять неудобств. Помню, когда мы ездили ставить прививку, он так мужественно держался, хотя я и видела, что ему страшно, но он не выдёргивался и не кричал. Он и в эти, последние свои дни, не стенал и не стонал, а только тихо так охал иногда, с деревенским протяжным оканьем, словно всё удивлялся, что жизнь уже кончилась... Когда я прямо спрашивала насколько это опасно – врачи начинали косить по сторонам и рассуждать на философские темы. Последний раз даже денег с нас не взяли.
Так странно, он всегда был таким крикуном – вечно орал мерзко, нудно и протяжно, добиваясь своего часто именно этим методичным своим оглушительным криком. (Издалека можно было узнать этот голос, и я, когда хвалила его, частенько добавляла: только вот орёшь ты мерзко...»). А тут вот так тихо и мужественно боролся, всё верил, что мы его вылечим. И только в последний уже час он стал звонко так постанывать, как будто от обиды, что не удержал ускользающую жизнь. И укусил меня напоследок – чтобы помнила. К сожалению след от укуса уже прошёл – человеческая кожа быстро восстанавливается...
Когда мы его хоронили, сквозь чёрное отчаянье я вдруг опять услышала его – на этот раз это было удивительное спокойствие, умиротворение, что ли. Все муки, обиды и печали остались где-то далеко, как сквозь сон. И нет уже никаких огорчений и боли, и чувст вообще, лишь холодные белые звёзды и бездна неба.
Меня же до сих пор душит отчаянье и обида от такой несправедливости – не может никому не сделавший зла, умный, ласковый и добрый котик быть отравленным в 3.5 года! И ещё мне нестерпимо грустно оттого, что когда мы встретимся с ним после смерти, вряд ли он будет уже пушистым длиннолапым чёрным котиком со сломанным хвостом. Души наверное принимают какую-то отвлеченную форму.
