Самый дружелюбный форум о кошках

[Шоша]

Есть моменты, когда от тебя ничего не зависит,
Просто слишком разросся с вершины катящийся ком.
Жизнь порой, как компьютер - без всякой причины зависнет:
Перегрев. Переплав. Перевал. Переход. Перелом.

Так болит, что в округе сгорают электроприборы,
И когда перепробовал все из врачующих поз,
С синей нервной мигалкой Иные прибудут на скорой:
«Перелом. Ничего, соберём. Подготовьте наркоз».

В поднебесье висит то ль звезда, то ли лампочки груша,
То ль какой-то другой незнакомый сияющий плод…
Кто-то вечный и добрый гипсует разбитую душу,
Бормоча: «Перелом… ничего… я подул... заживёт»......

Маша Гринева

[tapir]

И хочется верить...
(как я однажды написал в анкете на вопрос "ваше вероисповедание?"

[Шоша]

* * *

Осень. Джинсовая куртка. Резкий ветер.
Звезды светят – пусть не греют, но ведь светят.
Отчего-то мир безудержно прекрасен –
словно в детстве, словно вымыт, словно праздник.

И впервые – ком под горло – благодарность
за все то, что прежде мыслилось, как данность:
за заплеванный асфальт, траву, деревья,
за дома, что в ранних сумерках сереют.

За мой город, весь усыпанный огнями,
и дворнягу на помойке, что родня мне.
За весь грязный, и волшебный, и огромный
мир, где ветер и редеющие кроны.

И как будто мне опять четыре года –
я стою под темно-синим небосводом,
захлебнувшись непосильной красотою.
Небо. Осень. А все прочее – пустое…

Осадченко Виктория

[Шоша]

Встаньте, кто помнит чернильницу-непроливайку,
Светлый пенал из дощечек и дальше по списку:
Кеды китайские, с белой каемочкой майку,
И промокашку, и вставочку, и перочистку.
Финские снежные, в синих обложках тетради,
День, когда всем принести самописки велели,
Как перочистки сшивали усердия ради,
С пуговкой посередине, — и пачкать жалели.
Встаньте, кто помнит стаканчик за семь и за десять,
Пар над тележками уличных сиплых кудесниц, —
С дедом однажды мы в скверике при Моссовете
Сгрызли по три эскимо, холоднейших на свете.
Разные нити людей сочленяют: богатство,
Пьянство, дворянство… порука у всех круговая,
Пусть же пребудет и наше случайное братство:
Встаньте, кто помнит, — и чокнемся, не проливая!

Марина Бородицкая

[ФАНТОМ]

Т. Гайцы

Пристань


Я вернусь, воскрешенный тоскою,
словно в зеркале призрак белесый,
и пойду, как рука, за строкою,
по земле, где кресты как березы,
где бессменная очередь вдовья
на могилах как черные свечи
и где скорбные доски готовят,
глядя в небо, как Сын Человечий.


Тот же дятел в лесу задолдонит,
та же балка, как огненный слиток,
промелькнет, и на синей ладони
спрячут листья ленивых улиток,
вновь на грустные мысли настроит
тот же голос на том же пороге,
и та самая женщина вскроет
моих писем мудреные строки.


Все припомню, сегодняшний, здешний, -
рельсы в отзвуках парного бега,
городские огни как черешни
и одышку фабричного эха…

Я верну имена безымянным,
всех жалея и кланяясь всем,
и воскреснут мечты и обманы
с потаенной печалью - зачем?


Лихолетье исхожено мною,
и когда оборвутся следы
и затерянный в сумерках поля
зарастет бугорок под сосною,
я вернусь еще в ваши застолья
сновиденьем далекой звезды.


(перевод А.М. Гелескула)

[Шоша]

Кристина Эбауэр

Хочется сделать шаг, и второй, и третий,
и побежать, лететь как стрела из лука.
Если ты в этом мире меня не встретил,
значит, я стала звуком…

Значит, я стала чайкой в объятьях шторма,
кошкой, что лезет к Богу по тонким шторам,
девочкой, что когда-то учила идиш,
чтобы не помнить горя.
Если ты в этом небе меня не видишь,
значит, я стала морем…

Значит, мой сон – глубокий и бесконечный,
значит, я стала чем-то великим, коли
ты каждый вечер просишь со мною встречи,
значит, я стала болью.

Значит, я стала сотнею острых лезвий,
чтобы чужие люди ко мне не лезли,
значит, я стала линией на ладони,
линией одиночеств.
Если ты этим утром меня не понял,
значит, я стала ночью…

Значит, я стала тёмной и непроглядной,
песней, не переписанной, не допетой.
Если ты вдруг захочешь остаться рядом,
значит, я стала светом.

[ФАНТОМ]

Л. Корнилов

ДВОРНЯГА



Дворняжка билась на асфальте,
Как в клетке, в городе огромном.
Оркестр авто в столичном гвалте
Гудел ей маршем похоронным.

Располосована разметкой,
Вопила улица прохожим.
Но каждый был своею клеткой
От сбитой жучки отгорожен.


Шагали клеточные люди,
Глазами хлопали, как совы.
И в ржавых прутьях серых будней
Держали души на засовах.

И небо в клеточку — веками.
И стали клетками машины.
И кровь на скорости лакали
Проголодавшиеся шины.


Но тут бедняге на подмогу
Метнулся пёс дворовой масти.
Он светофором врос в дорогу:
Язык горел, как «красный», в пасти.

И, словно ход врубили задний,
Машины
сшиблись в автобунте.
Металл
проникся состраданьем!
А жезл
глазел из клетки-будки.


Текли в рыдавшие моторы
Слезой горючей бензобаки.
Им заплутавший ворон вторил,
Что люди хуже, чем собаки.

А души? Души человечьи
Рвались в заклинившие двери —
Протоколировать увечья
И компенсировать потери.


И встали намертво колёса.
Толпа зевак вовсю зевнула.
…Кропя разметку мочкой носа,
Собачка хвостиком вильнула…

Не нам, пока ещё двуногим,
До самых глаз заросшим делом,
А — Псу, тащившему с дороги
Её расшибленное тело.


Деревья к ним склоняли ветки.
Махало небо вольной стаей.
Собаки вырвались из клетки.
А люди,.. люди в ней остались.