Я не успела его даже назвать.... Может, поэтому всё так и получилось. Хотя, нет, конечно, я знаю, просто я его слишком поздно нашла. Просто я не кошачья фея...Хотя он очень надеялся её встретить...
С этим ничего, верно, уже нельзя поделать. Иногда я их слышу. Так ясно, так отчётливо. Просто забираются в голову, в сердце чужие мысли и ты ощущаешь во рту чужие слова... Даже не только во рту, просто всей кожей, каждой клеточкой понимаешь вдруг такие внятные и отчётливые чужие чувства, проникаешь в них, они проникают в тебя, как будто муха в рот залетела, что ли... Так было с Ашоткой, когда он приполз ко мне тогда на рассвете и рассказал, как любит он солнечные утра, двор с раскидистыми деревьями, полный птичьего посвиста, нагретые мраморные плиты крыльца под лапами, золотистые лучи перепутанные с длинными листьями магнолии...
А потом, когда он уже умер, когда песок падал на его могилу, на дне безутешного горя я вдруг услышала его спокойствие, какие-то уже неземные отрешённость и мир... Это точно было не моё ощущение тогда, это пришло откуда-то извне, как залетевший в ворота мяч.
Вот и тут тоже, я спешу в вечеру с работы домой, чёрная ночь кругом, огни, толпы негров, с какого-то конгресса что ли возвращаются, и тут меня прямо толкнуло это чувство – чьей-то предельной усталости, шквала боли, которая мешает слышать, видеть, против которой, как против сильного ветра так трудно устоять... На узкой, грязной улице, приткнувшись к закрытой двери сидел котёнок. Совсем маленький, с рыжим загривком. Ему было так плохо, что он даже не старался увернутся от идущих мимо прохожих, не отворачивался от слепящий фар грохочущих автомобией. Ему, в общем-то уже было всё равно, и тем не менее он терпеливо сидел у закрытой двери и всё надеелся, надеялся на чудо. Он всё ждал, что вот приёдет кошачья фея и вылечит его, и всё будет как прежде... Потому что ни может же быть, что жизнь, такая солнечная, такая добрая так быстро ушла от него! Он же ничего ещё и не пробовал, не может случиться такой несправедливости! Может бвть он жил когда-то в этом доме. А когда заболел – его выкинули под колёса машин. А может, он жил рядом помойке, и теперь пришёл к соседям за помощью, в надеже на чудо...
Он ни на кого не сердился, ни капли ненависти не было в этом маленьком светлом существе, просто он очень удивлялся, как же это так происходит, что про него забыли, что он оказался лишний, за запертой дверью в райский сад. И до последней минуты он надеялся, что всё сейчас исправиться, и он сможет снова скакать, весело и неутомимо гоняясь за солнечными зайцами. У него на ноге были рыжие и чёрные пятнышки, как будто он играл с солнцем в пятнашки, и оно загалило его. Теперь его очередь водить..
Когда я взяла его на руки он вздохнул как-то с облегчением, наконец-то фея нашлась, и всё сейчас будет хорошо... И когда я опустила его на траву в саду, он даже немного удивился, что это обычный сад, всё вертел своей головой. Он даже поел фарш, правда пришлось ткнуть его туда носом, потому что, видимо от боли и температуры и нюх и зрение уже притупились. Впрочем, он вообще не мог смотреть. То ли был от рождения слепой, то ли глаза загноились до такой степени, что заплыли плёнкой и он уже не мог их открывать. Но в нём не было ни капли разочарования или ненависти, он так доверял огромному миру, обступавшему его, так по детски восхищался им и так любил его... Он ни дрался, не вырывался и не царапался, а всё надеялся что вот сейчас, прямо сейчас его вылечат...
До ветеринара мы так и не доехали. Утром он умер.
Задние, такие длинные, прыгучие заячьи лапки уже сковала смертное окаменение, но он ещё тихо дышал, так послушно, ни на что не жалуясь, только всё ещё удивляясь тому, что жизнь оказалась такой короткой...
«вот у смерти красивый широкий оскал, и здоровые, крепкие зубы..» Все коты разные, но оскал смерти всегда один, и его ни с чем не перепутаешь, его совершенно невозможно забыть. У Ашотика появилось то же холодное хищное выращение лица, и ощерилась зубастая пасть... Ещё у него из носа выходила какая-то пена, и я всё время вытирала её, вытирала ему мёртвому носик, хотя это было совершенно бесполезно. Я никак не могла его отдать...
Мы похоронили безымянного котёнка в углу сада, там где встречаются ветвями две раскидистые пальмы. Там почти всегда тень, и птицы, раскачиваясь на низко свесающий ветвях поют по утрам песни. Это всё, что мы смогли сделать для котёнка без имени. Он был такой светлый и лёгкий, что не стал отягощать нашу жизнь. Мы так никогда и узнаем, что за болезнь его ела... Был ли то обычный кошачьий вирус, который лечится так просто – пара уколов антибиотика, несколько приёмов таблеток, и уже через пять дней тихий, безжизненный комочек шерсти превращается в маленького неутомимого бесёнка... Была ли то болезнь пострашнее? Мы просто слишком поздно с ним встретились...
Тихо, и немного удивлённо он умер ранним утром. Я даже не успела его назвать...
